7-я заповедь блаженства

Блажени миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся.

О страхе смертном

Наверняка найдется кто-нибудь, кто с негодованием воскликнет: «Ну разве это христианская точка зрения! Мы хорошо знаем, что за смертью следует воскресение, так что ничего страшного, да и к тому же трагедия — это вообще из театра и тем самым недостойно христиан».

Однако опыт человечества, в том числе и человечества, просвещенного светом Евангелия, в том числе и ныне живущих нас и наших ближних, показывает, что смерть — это очень серьезно и страшно. И смертные муки — это всерьез; это боль, которую нельзя вынести, оставшись в живых. И трудно душе расстаться с телом. И страшно впасть в руки Бога живого (Евр 10:31), о чем еще необходимо будет сказать. Пожалуй, христианину, лишенному твердой веры и упования (увы, это нередко бывает), умирать труднее, чем атеисту, придерживающемуся своих воззрений. Правда, что мы знаем о последних минутах и даже секундах человеческой жизни?

Те, кому выпало присутствовать при исходе души из тела, знают, что некая тайна скрывает сам момент перехода — да так, что и гадательно об этом рассуждать не следует.

Мы ведь недаром молимся о христианской кончине, безболезненной, непостыдной, мирной, и недаром отмечаем, что таковой удостаиваются праведники. Задумывались бы о смертном часе (есть ведь и молитвенные слова о даровании памяти смертной) — усерднее бы молились.
А что касается того, что трагедия — это из театра, то не на пустом же месте. Люди смотрят трагедии, сопереживают, плачут — ради утешения, ради смягчения чувства трагичности бытия. В свое время Аристотель создал понятие катарсиса, очищения, которое испытывают люди, посмотревшие правильно написанную трагедию.

А правильная — это та, которая и вызывает катарсис; в этом смысле современные боевики с морями крови и горами трупов — не что иное как профанация темы смерти, способная лишь притупить, заглушить, исказить человеческое ее переживание. Да, нам даровано утешаться в молитве, но бесспорно и то, что утешение нам необходимо. И даже если принять во внимание, что для почившего смерть означает новую, лучшую жизнь, для близких это тем не менее утрата. А для дела, которому покойный служил, его смерть может оказаться гибельной.

Тема трагичности бытия с особой силой звучит в Евангелии от Луки. Рассмотрим соответствующее место (главы 12–13). После череды притч, завершающихся притчей о том, что кому много вверено, с того больше взыщут (Лк 12:48), — в совокупности их можно определить как притчи об ответственности — Господь с силой восклицает (ст. 49–50): Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся! Крещением должен Я креститься; и как Я томлюсь, пока сие совершится! Огонь здесь — очищающая благодать Нового Завета, — но огонь устрашает, и это находит отклик в другом месте новозаветного Писания: Страшно впасть в руки Бога живого! (Евр 10:31). Уже сам глагол впасть несет в себе представление об опасности: впадают в грех, в искушение, в погибель — и в руки Господа.
А вот Христос, говоря, что желает, чтобы возгорелся огонь, что Он томится, пока не свершится Его крещение (а свершится оно на Кресте), являет полноту мужества.

Однако страшная сила смертных мук такова, что и Сам Господь, совершенный Бог — но и совершенный человек — молится о том, чтобы чаша сия по возможности была отвращена от Него; и молится в смертном ужасе,
до кровавого пота, трижды приступая к этой молитве (об этой троекратной молитве и сказано трижды — см. Мф 26:38-44; Мк 14:33-41; Лк 22:41-44). Так что боюсь, что «оптимистическое» отношение к смерти является попыткой умаления того подвига, который предпринял Взявший на Себя грехи мира – нашего ради спасения.

А в начале 13-й главы Спасителю рассказывают о галилеянах, кровь которых Пилат смешал с жертвами их. В ответ Он напоминает о тех людях, которые погибли, когда обрушилась башня Силоамская (их было 18), и утверждает, что они вовсе не были грешнее прочих в Иерусалиме, но такая внезапная смерть (ее принято называть трагической кончиной) может постигнуть всякого, кто не покаялся.

Давайте рассмотрим: обещает ли Христос тем, кто покаялся, гарантию земного бессмертия? Представляется, что скорее Он предостерегает от смерти без покаяния, поскольку она может самым трагическим образом сказаться на посмертной участи, от того, что в высокой поэзии православной молитвы называется уснуть в смерть.

В христианской культуре принято различать, покаялся ли человек перед смертью (это и называлось христианской кончиной) или же не успел; за таких следует молиться сугубо. В «Божественной комедии», выстроенной чрезвычайно искусно, так что круги ада имеют некоторые параллели в кругах чистилища и даже рая, противопоставляются два наемника-кондотьера. Оба вели довольно-таки неправедный, мягко говоря, образ жизни и оба нашли смерть в бою, но один из них — в аду, а другой, воскликнувший в минуту смерти «Господи, помилуй» — в чистилище.

Да что кондотьеры, когда пример благотворности предсмертного покаяния являет нам благоразумный разбойник (см. Лк 23:40-43). И поскольку покаяние его было полным, то попал он в рай. А в русском обиходе одной из самых страшных клятв было: «да чтоб мне умереть без покаяния!». А что теперь? А теперь чрезвычайно ценится смерть внезапная (церк.-слав. наглая) — именно за то, что дает возможность избежать покаянных мыслей.

Да даже если и не внезапная… Был страшный случай, когда от неизлечимой болезни умирал старый врач, и прекрасно знал, что умирает, и просил позвать священника. Дочь же его, немолодая женщина и тоже врач, отказалась звать батюшку, мотивировав это тем, что больной потеряет стимул бороться за жизнь и скорее умрет. Чего только не выдумывают люди, чтобы уклониться от лицезрения правды! А правда — это не только то, что Господь создал мир и управляет им, но и то, что всякий человек на пути к Нему должен взглянуть в лицо смерти. И сделать это мужественно. А мужество дает Бог, с Которым надлежит встретиться в последнем Таинстве на земле — с надеждой встретиться с Ним на Небе. Он не отменяет страшного перехода (дерзну предположить, что потому, что желает конечного возрастания души) — Он укрепляет человека в вере и надежде. Точно так же, как Его Самого укреплял Ангел в Гефсиманском саду (см. Лк 22:43).

Помнить о смерти – это насущная необходимость для всякого человека. Однако это не так просто, как кажется, на первый взгляд. Нужно делать это правильно, чтобы вместо пользы не принести своей душе вреда. А то начнешь думать о вечной жизни, мечтать, как ты попадешь в райские обители… Отправишься гулять по райскому саду, глядишь, – подойдет к тебе змей и скажет то же, что сказал Еве, этим все и закончится. Такая мечтательность в духовной жизни чрезвычайно вредна, это путь к прелести. А воображение вечных мук, адских темниц и прочего для людей неподготовленных, не имеющих духовной крепости, может стать еще и поводом к отчаянию.

У преподобного Исаака Сирина есть такие слова: «Первая мысль, которая по человеколюбию Божию входит в человека и руководит его ко спасению, есть мысль об исходе из сего естества». Святые отцы говорят, что память смертная – это та добродетель, которая необходима нам, как хлеб. Но что такое память смертная и как она приобретается? Неверующие люди смерти страшатся. Для них смерть – это исчезновение, поэтому они, имея привязанность к земной жизни, стараются, с одной стороны, всячески себя оберегать, а с другой – вообще не вспоминать о своей будущей кончине. Но такое, будто бы благоразумное, отношение к смерти приводит к противоположному результату – к безысходному отчаянию. И это вполне закономерно, потому что за этим «жизнерадостным» нежеланием помнить о смерти скрывается нежелание думать о своей вечной участи. Такие люди часто всю жизнь веселятся необыкновенным образом. Их веселье – «пир во время чумы», как сказал Пушкин. Они пьют, едят, придумывают всевозможные развлечения, чтобы не поддаться мраку, царящему в душе, чтобы не осталось ни одной свободной минутки обратить взор на себя, вспомнить о себе. Все их развлечения и безудержное веселье – признак именно глубочайшего уныния, отчаяния. Это тот страшный вид уныния, когда человек и самого уныния не видит, когда он уже погрузился в него с головой и как бы утонул в нем. Вспоминая о смерти, о вечности, человек снимает с себя пелену уныния и начинает ко всему относиться иначе – трезво.

Неправильное отношение к смерти в какой-то мере свойственно даже нам, христианам. Мы знаем о том, что должны постоянно помнить о своей кончине, но нам страшно иметь такую трезвость. Фактически все мы находимся в состоянии прелести: несмотря на совершенную очевидность того, что все мы умрем, мы, однако же, живем как бессмертные. Даже в глубокой старости люди отодвигают мгновение смерти все дальше и дальше. Они не думают о своем скором переходе в вечность, а лишь горячо желают продлить эту земную жизнь.

Преподобный Нил Сорский для стяжания памяти смертной советует вспоминать о тех людях, которые умерли внезапно, о своих усопших близких, друзьях. Однако это также не наша мера: такие воспоминания могут несколько оживить в нас память смертную, но не более. Часто сердце человеческое от отсутствия благодати бывает настолько окаменелым, что даже пребывание при гробах оставляет человека бесчувственным. Например, гробокопатели или работники морга каждый день по многу раз видят перед собой человеческую смерть, но это отнюдь не побуждает их к размышлению о вечности. Многие из них даже впадают в цинизм. Есть палачи, убийцы, которые относятся к смерти весьма равнодушно. Солдаты на войне привыкают даже к гибели своих близких друзей – человек как-то ко всему приспосабливается, – и это не всегда наводит их на мысль о вечности. А есть подвижники, которые, может быть, вообще не видят ни людей, ни человеческой смерти, но полностью погружены в память смертную. Дело не в том, чтобы ты пребывал среди предметов, напоминающих о смерти, а в том, чтобы у тебя душа была настроена определенным образом.

Настоящая добродетель памяти смертной – это не столько воспоминание самой смерти, сколько живое предощущение того, что будет после нее. Верующий человек боится смерти не потому, что она является для него исчезновением, а потому, что она – дверь, за которой открывается совершенно новая, ужасная область. Ужасная как по той причине, что жизнь загробная для нас непостижима и странна, так по той причине, что мы не знаем, какая участь нас ждет: вечное блаженство или вечная мука. И для того чтобы воспоминание о самом факте смерти возбуждало в нас такое живое чувство вечности, необходимо иметь веру. Чем глубже в человеке вера, тем больше он начинает бояться смерти не как смерти, а как суда над своей душой.

От чего эта вера в человеке усугубляется? Если демон неверия изгоняется, по словам Спасителя, постом и молитвой, значит, вера укрепляется также постом и молитвой. Поэтому настоящая память смерти, истинная, глубокая, безопасная, проистекает из молитвы. В настоящей, внимательной, искренней молитве человек умом соприкасается с вечностью, и от этого ощущения у него не может не возникнуть память смертная. Есть и другие источники укрепления веры: чтение святоотеческих книг, Священного Писания, в особенности Евангелия. Как ни странно это может показаться с первого взгляда, но добродетель памяти смертной очень усиливается от внимательного и обильного чтения Евангелия, поскольку ничто не может даровать душе человека веру в такой степени, как Евангелие. Однако даже само Евангелие останется для христианина мертвым, если от молитвы, от действия благодати душа в нем не начнет как бы оживать.

Лучше и благоразумнее всего соединять память смертную с молитвой Иисусовой, как говорит преподобный Иоанн Лествичник. У него есть такое замечательное изречение: «Иные прославляют больше память Иисусову <то есть молитву>, иные – память смертную, я же прославляю два естества в одном лице». Вместе они действуют как одна добродетель. И когда нам удастся соединить память смерти и молитву Иисусову, тогда мы увидим обильные плоды этого делания. Может быть, я человек весьма типичный для нашего времени, в смысле окамененного нечувствия, но из своего опыта – отрицательного опыта – скажу, что без молитвы Иисусовой на меня ничего не действовало. Чего я только не перепробовал, но лишь одна молитва Иисусова делала меня восприимчивым к чему-либо духовному, все остальное, без молитвы, мне не помогало. Поэтому я и вам советую не заниматься отдельно размышлением о смерти и отдельно молитвой, не посвящать размышлениям о смерти специально какое-то время. Лучше во время своего молитвенного правила особенно понуждать себя, по возможности, к воспоминанию о нашем исходе из этой жизни. «По возможности» – почему я так говорю? Потому что человек не может выжать из себя то, чего в нем еще нет. Поэтому в отношении памяти смертной правильнее было бы сказать не «понуждать» – понуждать себя надо к внимательной молитве, – а «настроиться в этом направлении, искать этого». И если от действия молитвы в вашем сердце начнет возникать и развиваться воспоминание о смерти, то вы будете знать, что это правильно.

В этом случае и молитва приобретает необыкновенную силу и искренность, и память смертная в Иисусовой молитве делается хотя и безвидной, но очень действенной. Что значит «безвидной»? Я уже сказал, что от богомыслия, от размышлений о вечных муках или вечном блаженстве в нас может развиться мечтательность. А в соединении с молитвой память смертная присутствует как некое чувство, не имеющее даже какого-то конкретного выражения.Здесь нет представлений о гробе, или о разлагающемся теле, или о мытарствах, или о вечных муках и тому подобном – все это отвлекает от молитвы. Здесь есть само предчувствие того, что ты когда-нибудь перейдешь в вечность, переступишь порог этой жизни. И мы должны, с одной стороны, себя к этому понуждать, развивать в себе такое воспоминание смерти, с другой стороны, понимать, что в полной мере оно приходит к человеку именно от молитвы Иисусовой, от Господа – не столько от собственных усилий, сколько от действия благодати Христовой.

Если мы будем стараться приобрести память смерти собственными усилиями, без молитвы, то это может стать для нас просто игрой в добродетель. Человек – такое лукавое существо, что он найдет лазейку для себя, чтобы и при размышлениях о смерти жить спокойно. Он будет думать о покойниках и мытарствах, а в душе у него будет сухо и пусто. Смотреть на свою жизнь и смерть трезво – это, как я уже сказал, страшно. Никто не хочет сам себя мучить. И такому человеку может казаться, что он приобрел добродетель памяти смертной, а на самом деле он не будет по-настоящему, всерьез страшиться за свою вечную участь. Подлинный страх смерти приходит тогда, когда оживает сердце. Только тогда, когда мы «столкнемся» с вечностью в молитве, сможет на нас подействовать и воспоминание о чьей-то неожиданной смерти или учение святых отцов о мытарствах и частном суде. Самые православные догматы о воскресении из мертвых, о посмертном воздаянии оживут для нас лишь тогда, когда мы сами приобретем свой, хотя бы и незначительный, опыт познания вечности.

Современный человек настолько изолгался, извратился, испортился, что без молитвы, без чрезвычайного упования и надежды во всем, до мелочей, не на себя, а на Бога, он обязательно запутается, в том числе и в памяти смертной. Поэтому лучше приобретать память смерти прежде всего в молитве Иисусовой, а другими средствами – размышлениями, созерцанием каких-либо событий, относящихся к смерти, или воспоминанием этих событий, чтением тех или иных святоотеческих книг, даже Евангелия – ее укреплять и усиливать. Может быть, это утверждение не всегда правильно и бывают другие случаи (несомненно, люди идут ко спасению разными путями), но описанный мною путь кажется мне наиболее безопасным, в особенности для нас, людей гордых, лукавых и, как часто бывает, не имеющих постоянного духовного руководства. Значит, нам нужно избирать пути самые простые и, как выражаются святые отцы, непадательные – то есть такие, на которых вероятность упасть самая малая. Есть такое мнение, что человек умирает тогда, когда уже подготовлен к смерти.  Так происходит отнюдь не со всеми людьми. Разве Иуда Искариотский был подготовлен к смерти и поэтому повесился? Ирод был заживо изъеден червями. Разве это значит, что он был подготовлен к смерти? Господь дает время подготовиться к смерти только тем людям, которые трудятся над этим и сознательно готовятся к переходу в вечность. Им Промысл Божий предоставляет такую возможность. Да и то не всегда это происходит так, как они себе представляют. Человеку кажется, что он может еще многое сделать, а Господь его забирает.

В Одессе был архиепископ Никон (Петин), выдающийся архипастырь – молитвенник, милостынник, проповедник. Он за одну службу говорил три-четыре проповеди: после Евангелия, после Херувимской и в конце литургии. Люди его очень любили. Одной женщине как-то приснился сон, будто на стене Никольского храма – а это был нижний храм, можно сказать, подвальное помещение Успенского храма - висит виноградная лоза. И она слышит во сне слова: «Виноград уже созрел». Женщина в недоумении: что за виноград созрел? Через некоторое время владыка Никон попал в аварию. Эту аварию, вероятнее всего, подстроили коммунисты, для которых владыка был очень неудобным человеком: он был очень активный, ни в чем не уступал, всегда гнул линию Церкви. После аварии он некоторое время проболел, но не оправился и умер. Похоронили его, по благословению патриарха Алексия I , в нижнем храме – именно на том месте, где женщине привиделась виноградная лоза. И тогда она поняла, что значат слова «виноград уже созрел», и рассказала о своем сне другим.

Владыке тогда было всего пятьдесят три года, он был полон энергии, сил. Умный, деятельный человек, он добивался всего, чего хотел, и имел реальные шансы стать следующим патриархом. Его очень любил патриарх Алексий I , а в то время патриаршество практически наследовалось. Патриарх Сергий как бы завещал престол патриарху Алексию I , а тот мог завещать кому-нибудь другому – тогда советская власть не разрешала избирать патриарха путем свободных выборов. Но Господь владыку Никона забрал. Почему так произошло, мы можем только догадываться, наверное, этот человек действительно «уже созрел» – хотя он и сам этого не понимал. Но сказать «уже созрел» можно только о человеке, который всю жизнь посвятил Богу, а не вообще обо всех людях. Как сказал апостол Павел, те, которые согрешают вне закона, вне закона и погибнут. А согрешающие против закона, законом осудятся. Поэтому и верующие, и неверующие, если они живут нечестиво, умирают отнюдь не в тот момент, когда они наиболее угодили Богу, а скорее, тогда, когда видно, что им уже ничто не поможет.

Попробуем  рассеять отношение к смерти, которое выработалось у современного человека: страх, отвержение, чувство, будто смерть — худшее, что может с нами произойти, и надо всеми силами стремиться выжить, даже если выживание очень мало напоминает настоящую жизнь.

В древности, когда христиане были ближе и к своим языческим корням, и к волнующему, потрясающему опыту обращения, к откровению во Христе и через Него Живого Бога, о смерти говорили как о рождении в вечную жизнь. Смерть воспринималась не как конец, не как окончательное поражение, а как начало. Жизнь рассматривалась как путь к вечности, войти в которую можно было открывшимися вратами смерти. Вот почему древние христиане так часто напоминали друг другу о смерти словами: имей память смертную; вот почему в молитвах, которые, как драгоценное наследие, передал нам Иоанн Златоустый, есть строки, где мы просим Бога дать нам память смертную. Когда современный человек слышит подобное, он обычно реагирует неприятием, отвращением. Означают ли эти слова, что мы должны помнить: смерть, точно дамоклов меч, висит над нами на волоске, праздник жизни может трагически, жестоко окончиться в любой момент? Являются ли они напоминанием при всякой встречающейся нам радости, что она непременно пройдет? Значат ли они, что мы стремимся омрачить свет каждого дня страхом грядущей смерти?

Не таково было ощущение христиан в древности. Они воспринимали смерть как решающий момент, когда окончится время делания на земле, и, значит, надо торопиться; надо спешить совершить на земле все, что в наших силах. А целью жизни, особенно в понимании духовных наставников, было — стать той подлинной личностью, какой мы были задуманы Богом, в меру сил приблизиться к тому, что апостол Павел называет полнотой роста Христова, стать — возможно совершеннее — неискаженным образом Божиим.

Апостол Павел в одном из Посланий говорит, что мы должныдорожить временем, потому чтодни лукавы. И действительно, разве не обманывает нас время? Разве не проводим мы дни своей жизни так, будто наскоро, небрежно пишем черновик жизни, который когда-то перепишем начисто; будто мы только собираемся строить, только копим все то, что позднее составит красоту, гармонию и смысл? Мы живем так из года в год, не делая в полноте, до конца, в совершенстве то, что могли бы сделать, потому что “еще есть время”: это мы докончим позднее; это можно сделать потом; когда-нибудь мы напишем чистовик. Годы проходят, мы ничего не делаем, — не только потому, что приходит смерть и пожинает нас, но и потому, что на каждом этапе жизни мы становимся неспособными к тому, что могли сделать прежде. В зрелые годы мы не можем осуществить прекрасную и полную содержания юность, и в старости мы не можем явить Богу и миру то, чем мы могли быть в годы зрелости. Есть время для всякой вещи, но когда время ушло, какие-то вещи уже осуществить невозможно.

Виктора Гюго говорил, что есть огонь в глазах юноши и должен быть свет в глазах старика. Яркое горение затухает, наступает время светить, но когда настало время быть светом, уже невозможно сделать то, что могло быть сделано в дни горения. Дни лукавы, время обманчиво. И когда говорится, что мы должны помнить смерть, это говорится не для того, чтобы мы боялись жизни; это говорится для того, чтобы мы жили со всей напряженностью, какая могла бы у нас быть, если бы мы сознавали, что каждый миг — единственный для нас, и каждый момент, каждый миг нашей жизни должен быть совершенным, должен быть не спадом, а вершиной волны, не поражением, а победой. И когда я говорю о поражении и о победе, я не имею в виду внешний успех или его отсутствие. Я имею в виду внутреннее становление, возрастание, способность быть в совершенстве и в полноте всем, что мы есть в данный момент.

Подумайте, каков был бы каждый момент нашей жизни, если бы мы знали, что он может стать последним, что этот момент нам дан, чтобы достичь какого-то совершенства, что слова, которые мы произносим — последние наши слова, и поэтому должны выражать всю красоту, всю мудрость, все знание, но также и в первую очередь — всю любовь, которой мы научились в течение своей жизни, коротка ли она была или длинна. Как бы мы поступали в наших взаимных отношениях, если бы настоящий миг был единственным в нашем распоряжении и если бы этот миг должен был выразить, воплотить всю нашу любовь и заботу? Мы жили бы с напряженностью и с глубиной, иначе нам недоступными. И мы редко сознаем, что такое настоящий миг. Мы переходим из прошлого в будущее и не переживаем реально и в полноте настоящий момент.

Достоевский в дневнике рассказывает о том, что случилось с ним, когда, приговоренный к смерти, он стоял перед казнью, — как он стоял и смотрел вокруг себя. Как великолепен был свет, и как чудесен воздух, которым он дышал, и как прекрасен мир вокруг, как драгоценен каждый миг, пока он был еще жив, хотя на грани смерти. О, — сказал он в тот миг, — если бы мне даровали жизнь, ни одно мгновение ее я не потерял бы… Жизнь была дарована, — и сколько ее было растеряно!

Если бы мы сознавали это, как бы мы относились друг ко другу, да и к себе самим? Если бы я знал, если бы вы знали, что человек, с которым вы разговариваете, может вот-вот умереть, и что звук вашего голоса, содержание ваших слов, ваши движения, ваше отношение к нему, ваши намерения станут последним, что он воспримет и унесет в вечность — как внимательно, как заботливо, с какой любовью мы бы поступали!.. Опыт показывает, что перед лицом смерти стирается всякая обида, горечь, взаимное отвержение. Смерть слишком велика рядом с тем, что должно бы быть ничтожно даже в масштабе временной жизни.

Таким образом, смерть, мысль о ней, память о ней — как бы единственное, что придает жизни высший смысл. Жить в уровень требований смерти означает жить так, чтобы смерть могла прийти в любой момент и встретить нас на гребне волны, а не на ее спаде, так, чтобы наши последние слова не были пустыми и наше последнее движение не было легкомысленным жестом. Те из нас, кому случилось жить какое-то время с умирающим человеком, с человеком, который осознавал, как и мы, приближение смерти, вероятно, поняли, что присутствие смерти может означать для взаимных отношений. Оно означает, что каждое слово должно содержать все благоговение, всю красоту, всю гармонию и любовь, которые как бы спали в этих отношениях. Оно означает, что нет ничего слишком мелкого, потому что все, как бы ни было оно мало, может быть выражением любви или ее отрицанием.

Если обратиться к Библии, нас может поразить там нечто относящееся к судьбе человечества. Смерть пришла, но она овладела человечеством не сразу. Какова бы ни была в объективных цифрах продолжительность жизни первых великих библейских поколений, мы видим, что число их дней постепенно сокращается. Есть место в Библии, где говорится, что смерть покорила человечество постепенно. Смерть пришла, хотя еще сохранялась и сила жизни; но от поколения к поколению смертных и греховных людей смерть все укорачивала человеческую жизнь. Так что в смерти есть трагедия. С одной стороны, смерть чудовищна, смерти не должно бы быть. Смерть — следствие нашей потери Бога. Однако в смерти есть и другая сторона. Бесконечность в отлученности от Бога, тысячи и тысячи лет жизни без всякой надежды, что этой разлуке с Богом придет конец — это было бы ужаснее, чем разрушение нашего телесного состава и конец этого порочного круга.

В смерти есть и другая сторона: как ни тесны ее врата, это единственные врата, позволяющие нам избежать порочного круга бесконечности в отделенности от Бога, от полноты, позволяющие вырваться из тварной бесконечности, в которой нет пространства, чтобы снова стать причастниками Божественной жизни, в конечном итоге — причастниками Божественной природы. Потому апостол Павел мог сказать: Жизнь для меня — Христос, смерть — приобретение, потому что, живя в теле, я отделен от Христа… Потому-то в другом месте он говорит, что для него умереть не означает совлечься себя, сбросить с плеч временную жизнь; для него умереть означает облечься в вечность. Смерть не конец, а начало. Эта дверь открывается и впускает нас в простор вечности, которая была бы навсегда закрыта для нас, если бы смерть не высвобождала нас из рабства земле.